|
Nautica
| |
* * * |
|
|
Из глубин слепоты
Восхищался Гомер
Воспевая черты
Синеоких галер.
Парус - родич крыла
И напрасно грозит
Посейдонова мгла -
Необъятный Аид.
Поднимается рей -
Планка штурма небес,
И глаза кораблей
Видят много чудес.
А потом... Что стряслось?!
Пролетели века.
Не эскадрами - врозь,
На беду морякам,
Под конвоями птиц
Корабли, что кроты.
Клюзы - ямы глазниц
Безобразно пусты.
И моря, как пустырь -
Нет чудес для слепых!
Лишь баклан-поводырь
Водит криками их. |
|
|
20 апреля 1988 г. |
|
| |
|
|
| |
Шторм |
|
|
Штормит. Отверстия задраены.
Вода в беспамятстве седа.
С земной зазубренной окраины
Моря стекают в никуда.
А мы, по самой кромке ужаса,
Винтами щупая карниз,
Идем норд-ост. Моторы тужатся.
В трюмах истерика у крыс.
Пора на вахту. Я, Вергилием
Иду в машину, словно в ад.
Сосуд, наполненный бессилием,
Навстречу сменный мой собрат.
Разгоряченный и измученный,
Он не дотянет до земли.
Сердца, работая в уключинах,
С трудом нас в качке развели.
И он пошел, дрожа коленями,
В свою каюту, чуть живой.
А из гребного отделения
Выл корабельный домовой.
Мой друг на грани сумасшествия.
И, что, за ним сойду и я?!
Пусть Иисус вторым пришествием
Вернет нас в лоно бытия,
Но душу, выжженную шквалами,
Его любви не излечить.
Левиафанами, финвалами
Рассудка съедены ключи.
Так обречен блуждать в неволе я,
В которой, вроде, нет границ.
А волны, как меха соболие,
Искрятся в отблесках зарниц... |
|
|
02 октября 1988 г. |
|
| |
|
|
| |
Атлантика |
|
|
Атлантика. Каюта. Ночь бессонна.
Обняв наш якорь, дремлет океан.
С души каким-то внутренним тифоном
Согнало сновидения туман.
Настройка, как прослушиванье мира.
В приемнике, плеская через край,
Штормят моря полночного эфира,
Смывают с небосклона дряхлый рай.
Наполнен всеми звуками планеты
Наш траулер на траверсе небес.
Звучат по коридорам кастаньеты,
В столовой бьется рок-н-рольный бес,
Бродвейский степ на камбузе стучится,
Плетет орган межзвездную парчу,
За переборкой раненою птицей
Смычок упал на шею скрипачу.
И, кажется, приемник, право, лишний, -
Весь мир наполнен музыкой и так.
И вымывает из души Всевышний
Ее струей всю горечь, злобу, шлак.
А в дальней бухте, слыша звуки танца,
Что ниспослал его родимый порт,
Грустит матрос "Летучего Голландца",
Опершись на просоленный фальшборт.
И я смекаю - как же одиноко
Шли корабли колумбовых веков!
В эфире тихо. Только поступь Бога
Тревожила ночами моряков.
А ныне, на волнах далеких песен,
Качается бессонная луна.
Глупышка, атлантическая Несси
Прислушалась под бортом у окна. |
|
|
08 ноября 1988 г. |
|
| |
|
|
| |
Малиновый сок |
|
|
На темени морвокзала [1]
Все демоны заодно.
Штормит за двенадцать баллов
В пустых животах вино.
Хоть есть на столах закуска,
В душе на не табу.
Последняя ночь до спуска.
Стекает закат по лбу.
Тут, сколько не пей, - все мало
И кажется в пьяной мгле:
Вот-вот уплывут причалы,
Суда прирастут к земле.
Но скатерть волочит кто-то
И молча, за край земли,
Уходят пропащим флотом
Тарелки, нет, корабли.
Селедка на длинном блюде
Уперлась в морской накат.
Кусочки ее, как люди
Лежат на палубе в ряд.
Везение всех отпело.
Одна из "Марий Целест" [2]
Уходит за грань предела
На вечно опасный Вест.
Нас небо толкало в спины
Штыками холодных звезд.
Живительный чай с малиной
К похмелью рассвет принес.
Тянувший сорвался на пол,
Как будто упала дверь
В тот мир, где из неба капал
Малиновый сок потерь. |
|
|
03 февраля 1989 г. |
|
| |
|
|
| |
Швартовка |
|
|
Аврал. Багровеют от лая
В пустых коридорах звонки,
Выводят швартовую стаю
На шторм из уютной тоски.
В оранжевых бельмах жилетов
Выходим на вымокший бак.
Судьба беспросветна, как гетто
И с ней гармонирует мрак.
Штормящее время на гребень
Выносит усталую тьму.
Уже отслужили молебен
По мне, по тебе, по нему.
Прожекторы бьют, словно плети
И сводят пространство с ума.
В, прошитом дождинками, свете
Проходит чужая корма.
Удар. Словно щупальце спрута
Летит в нас тяжелый швартов.
Всего мироздания брутто
Вливается в скрежет бортов.
Дрожат в напряженье колени
И голени знают, - вот-вот...
И, в левиафановой лени
Волна нас уносит вперед,
Разводит суда, словно стены
Тончает швартовый конец.
И бьют полоумные вены
В тяжелые гонги сердец...
Из этой ночной "мукомолки"
Мы, к чести, ушли без потерь.
Напарники, - старые волки,
Срывают жилеты с петель.
Четверка измученных профи
Глядит на швартовую нить.
Она, как палач на Голгофе
Им ноги могла перебить.
Спасла их любовь или вера,
Но в душах звенит пустота.
И, значит, ближайшим ТРом [3]
Их снимут с морского креста. |
|
|
26 сентября 1989 г. |
|
| |
|
|
| |
Нахимов |
|
|
Народ, - кто спал, кто пил по ресторанам,
Кто лил дерьмо на лидеров Союза.
Все было тихо. Только ночь туманна.
И надвигалось тело сухогруза.
Я только что отмучил мореходку,
От жарких снов остыли наши койки.
Значки выпускников бросались в водку.
Страна бросалась в омут перестройки.
Удар. Махина лопнула, как банка,
Вся требуха посыпалась наружу.
Кто выровнялся под ножом рубанка,
Кто закрутился, разливая душу.
Я тоже заметался в этой давке
От корабля до брокерской конторы.
Режим гремел, как слон в посудной лавке
И нервно передергивал затворы.
И были август, митинги и Пуща,
Свержение кумиров и устоев.
И был раскол. И я среди бегущих
Куда-то несся вдаль на месте стоя...
Наш Третий Рим на дне. Остались шлюпки,
Кружатся возле места катастрофы.
Все к лучшему. Но на душе зарубки.
И лист чернеет, принимая строфы. |
|
|
09 ноября 1996 г. |
|
| |
|
|
| |
Стоик |
|
|
Он когда-то пытался учиться,
И осваивал римскую стою,
Проникая в упорные лица
Неудобных режиму героев.
Но любовь увела от Сенеки
И, по трапу, - в рыбацкие дали.
На исходе двадцатого века
Мир любви снова материален.
Без него вырастало потомство
И жена без него хорошела.
Без него поднималось подонство,
Разлагая державное тело.
А потом был арест парохода
И тоска где-то возле Лаоса.
Целый год он платил несвободой
За долги своих “конченных” боссов.
Бросил море и долго скитался
В “челноках” и по “мутным” конторам,
Но, блуждая по жизненным галсам,
Не желал быть ни жертвой, ни вором.
Быть в “тени” и с братками - противно,
Недостойно его идеалов.
И тянул он мирскую путину,
А система все так же кидала.
И жена не стерпела накала, -
Заменила наличностью личность,
Лучше всех мудрецов доказала,
Что материя все же первична.
Но, когда все усилья горели
От налогов, измен и инфляций,
В его сны приходил Марк Аврелий [4]
И внушал, что постыдно сдаваться.
Мне сказали : он так и не гнется,
За кормой оставляет неверных
И, путями стоических лоций,
Наши судьбы выводит из скверны.
Мне бывает до ужаса тошно,
Но, пока где-то жив этот парень,
Суицид оставляю я в ножнах
И барахтаюсь в нашем кошмаре. |
|
|
12 марта 1999 г. |
|
| |
|
|
| |
Предсезонье |
|
|
Еще не высыпал на пляжи
Зимою осветленный люд,
Еще ценою пляжной блажи
Является затвор простуд.
И разговаривать с прибоем
Не помешает детский визг,
И туча кажется рябою
Под кисеей мельчайших брызг.
А наверху болтливый город
Уже готовится к прыжку,
Уже готов схватить за ворот
Осенне-зимнюю тоску
И утопить за волнорезом,
И растянувшись на песке,
С невозмутимым видом Креза [5]
Забыть о тощем кошельке.
Как не крути, а это море
И струи солнечных лучей
Смывают и налеты горя,
И пыль житейских мелочей.
И я зашореный домами
Всегда подспудно ощущал
Волны клокочущее пламя
И неба трепетный накал.
Я жил предчувствием простора.
Еще квартал, еще денек
И высота коснется взора,
И ляжет будущим у ног. |
|
|
25 апреля 1999 г. |
|
|
Новости
