Отец

Я ночевал в твоей квартире.
А ты, и вымолвить не сметь,
Уже в чужом постылом мире
Спал, обнимая суку-смерть.
В углу поблескивала елка, -
То Новый год оставил след.
Уже осыпались иголки
Под тяжестью шаров-планет.
И бились вдребезги планеты
Слетая с елочных небес.
И я, не веривший в приметы,
Открыл окно в морозный лес.
Там, перед Старым Новым годом,
Двенадцать дней в небытии
Космическим прощальным кодом
Морзили в ночь глаза твои.
Ты встретил год и сразу умер,
Ты, не простившийся со мной,
Скончался в новогоднем шуме, -
Соседи пили за стеной.
Слеза скатилась по иконе.
Легко вздохнули подлецы.
А там, под снегом на балконе,
Напрасно стыли холодцы.
На кухне, кремами сверкая,
Искрился торт, как шапито.
Но, собирало души в стаи
Неугомонное Ничто...
Последней небытийной ночью
Я отдыхал в твоем дому.
Ничто, оставив многоточие,
Ушло по сердцу и уму.
Торт отсверкал, засох и рухнул.
Я спал взволнованно дыша.
И веткой в форточку на кухне
Всю ночь скреблась твоя душа.

16 сентября 1988 г.

Утро

Ночной судья, походкой конокрада
Ушел, с собой присяжных уводя.
Усталый гонг - фонарь на ветках сада
Еще горит под струями дождя.
Окно сереет, наливаясь прозой
И избавляет кресла от теней.
Я так устал от ужасов допроса,
Что еле смог добраться до сеней.
Умылся. Никакого избавленья.
Как надзиратель пялится окно.
Шипят по лужам звездные каменья,
Бросаемые предками на дно.
Лед с крыши обрывается, дымится
И бьется о промокшее крыльцо.
Ждут перелета в дальних странах птицы
И ждут разгула стаи подлецов.
Придет весна и совесть рассосется,
Как этот лед, по-мартовски рябой.
Опять начнется пьяный дрейф без лоций
И бортовая качка под гульбой.
Ну, а пока, одевшись виновато,
Я погружаюсь в город полный льда,
Чтоб снова ждать простывшего заката
И репетиций Страшного суда...

20 сентября 1988 г.

Электричка

По электричке проржавелой
Иду вагонами в конец.
И опасения, и веру
Она выводит из сердец,
Как дождевой червяк пропустит
Меня сквозь кольчатость свою.
И нет ни радости, ни грусти,
И безысходно, как в раю.
В вагонах взгляды пассажиров,
Как непролазный бурелом.
На них лоскутьями эфира
Оставлю память о былом.
И оцарапанный, и голый
Я буду видеть звездопад, -
Как завывающие села
Летят в клокочущий закат.
Ни одному не удержаться
На скользком теле бытия.
Тьма их читает, как абзацы.
В каком же сказан буду я?
Несутся в вечность перегоны
И я, вдыхая дымный свет,
Молюсь: хватило бы вагонов,
Чтоб соскоблить остаток лет.
Пусть опростав, пустой бутылкой
Швырнут на гравий. И во тьме
Я буду чувствовать затылком
Как ночь склоняется к зиме.

12 июля 1989 г.

Трехлетний Саваоф

Я захотел опять уйти
В твое Евангелие детства,
Нырнуть, как в моющее средство
В непогрешимость во плоти.
Бельмо знакомого звонка,
От боли взвизгнула квартира.
Вот слышу: выключатель мира
Во тьме нащупала рука.
Щелчок. Зажегся мягкий свет,
А, вот, вселенная исчезла.
И, за окном, зияла бездна
Без звезд, туманностей, планет.
Ты мне открыл, впустил меня.
Глаза в глаза. Одни в начале.
Ты - это я, но без печали,
Я - это ты, но без огня.
Трехлетний рыжий Саваоф,
Лишь ты, не зная о грядущем,
Мог сделать из хаосной гущи
Весь этот мир посредством слов.
Мы все творцы, увы, до трех,
Потом нисходим до героев,
А после - вовсе ходим строем
И в женщин извергаем слог.
Нам, все узнавшим до конца,
Запутанным, что катакомбы,
Даны не головы, а пломбы,
Что опечатали творца...

Я выплакался и уснул.
Ты гасишь свет, включаешь космос.
А он, в прожорливости костной,
Твой дом проглотит, как блесну.
И, на веревочках орбит,
Как драндулетик тарахтящий,
Ты тянешь сон мой к смертной чаще
Сквозь жизнь, по гравию обид.

28 сентября 1989 г.

Волок

Вся жизнь, как будто не моя,
Как будто пробный шар дается, -
На каждый случай бытия
Написано по тому лоций.
Опять тома, как топоры
Срываются на шею с полок.
Стрелецкий эпилог игры.
Спешу в другую. Волок. Волок.
Через сердца и города,
Оставив борозды на суше,
Мы тянем дряхлые суда, -
Безкилевые наши души.
Остойчивости никакой,
Но, намотав на горло мили,
Я с каждой новою рекой
Все равнодушней к оверкилю [1].
Давно шепчу себе : - Смирись!
Зачем успех, карьера, слава?
По сути, что такое жизнь, -
Система волоков и сплавов.
Из детства, словно из варяг,
В неотрихтованных увечьях
Я пру льдинам января
И буреломам междуречий

04 декабря 1989 г.

Кризис

Об этом дне меня предупреждали
Приметы, сны, прохожие в ночи.
Как мотыльки крылатые сандалии
Кружили у оплавленной свечи.
Покрылось небо звездной аллергией
И был Господь бетховеновски глух.
Безвдохновенность - жуткая стихия,
Ломала мысли, разрушала дух.
То столбенел, как пыль в потоке света,
То расходился, как песчаный шторм,
Как будто я не уложился в смету
Дозволенных мне свыше мыслеформ.
Удушьем дефицит четверостиший
Перекрывал все помыслы и сны.
И надо мной, с домов срывая крыши,
Штормило море Кризисов Луны...
Продрал глаза в каком-то ресторане.
Бандиты. Бабы. Сигаретный дым.
Застыла корка на душевной ране,
Я, словно причастившись, стал другим.
Мне что-то бредил местный вышибала,
А я ни слова вымолвить не мог, -
Меж разностью моих потенциалов
Опять пошел пропахший светом ток.
Я выбрался на воздух угарело,
Стоял разврат у двери на часах
И кто-то чиркал метеорным мелом
В невыносимо терпких небесах.
Я убежал. Я мчался, что есть мочи,
Меня терзали рифмами слова.
Болиды, - перья стемфалийской ночи,
Трещали, как с похмелья голова.

02 августа 1990 г.

Анахоресис

Анахоресис - бегство в пустыню.
Ложь оборвала общенья струну,
Словно укрылся безмолвною синью,
Словно вдохнул полной грудью волну.
Было так весело, так бесшабашно, -
Водка - святой эсперанто Земли.
Бог развалил Вавилонскую башню,
Время повисло, как в бреднях Дали.
И никого. Я стою Диогеном
В полдень, в миру, со своим фонарем.
Словно по высохшим руслам, по венам
Эхом расходится вымерший гром.
В полном отшельничестве микрокосма
Я с немотою один на один.
В спутанных мыслях, как в мамонта космах
Хаос, Создатель и голубь, и Сын.
Кто-то по-прежнему рвется на нерест,
Я - отработан и сморщен, как жмых.
Может быть, позже вернусь в эту ересь,
Что называется миром живых.
Дни там глупы, похотливы, капризны,
Словно сошедшие с Босха картин.
Только страдания - признаки жизни,
Как утверждает Святой Августин.

30 декабря 1994 г.

Колокола

Ночами мне слышны колокола,
Как будто с отдаленных колоколен,
Как эхо старой затаенной боли
Стучит сквозь повседневные дела,
Пытается пробиться сквозь пласты
Однообразных суетных событий.
Но глохнет звук в дешевом ватном быте,
Теряется тревожность чистоты.
В объятьях женщин, дома за столом,
На партактивах и в пустых вагонах
Я вспоминал про эти перезвоны,
Не понимал: о чем они, о чем?
Не убивал, не очень сильно врал,
Не крал, хотя не очень и давали.
По мне не зарыдает от печали
Девичьих губ сверкающий овал.
И, вот, однажды, мрак притих, как зверь
И только ливень барабанил в крышу.
Я ясно понял - просто я не вышел
И выход закрывается, как дверь.

08 октября 1997 г.